ЛОГО

ПОДРОБНЕЕ...

ОТНОСИТЕЛЬНО  ВЛИЯНИЯ  РАЗМЕЩЕНИЯ  СПЕЦИАЛЬНОГО  ОРГАНА  КОНСТИТУЦИОННОЙ  ЮСТИЦИИ  В  СИСТЕМЕ  РАЗДЕЛЕНИЯ  ВЛАСТЕЙ 

ПРИ  УСЛОВИЯХ  ИХ  ОДНОВРЕМЕННОЙ  ФУНДАЦИИ,  НА  ЕГО  ПРИРОДУ  И  МЕСТО  В  МЕХАНИЗМЕ  ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ  ПУБЛИЧНОЙ  ВЛАСТИ (НА  ПРИМЕРЕ  СТРАН  БЫВШЕГО  СССР)

Адекватное отображение в конституции общественных отношений, отсутствие напряжения в общественно–государственном устройстве, которое конструируется конституцией (что в принципе невозможно сегодня, из–за отсутствия соответствующих  представлений об идеальном государстве, обществе – качественных теорий, которые могут быть реализованы, а значит – возможна лишь минимизация влияния отрицательных факторов), и, прежде всего, в институционализации государственного механизма, который отвечает теории правового государства и целям данной страны, – единственная возможность для специального органа конституционной юстиции занимать надлежащее ему место в механизме правового государства.

В отличие от устоявшихся демократий Европы, где между осознанием необходимости, реализацией принципа разделения властей и созданием института конституционной юстиции, как правило, проходил определенный и нередко значительный промежуток времени, взрывоподобный распад СССР и воля к демократическим преобразованиям бывших его членов требовали почти немедленного даже не реформирования, а фактически создания абсолютно нового государственного механизма, причем практически своими силами (в отличие, скажем, от Германии или Японии после ІІ мировой войны), без достаточных теоретических наработок относительно такого перехода и практического опыта преобразований, ведь, как выяснилось позже, практика демократических превращений в период после ІІ мировой войны с их положительным финалом оказалась мало или вообще неприемлемой на территории бывшего СССР (возможно за исключением стран Балтии).

Ряд политических реформ конца 80–х – начала 90–х гг. (прежде всего, внедрение института президента и принятие доктрины парламентаризма) совокупно с некоторыми традициями политического управления (единоличная власть) сказались на выборе государственного режима в этих странах и, прежде всего, в Росси, законодательницы «мод» в деле выбора направления реформ. В подавляющем большинстве стран утвердилась полупрезидентская республика, причем Россия и некоторые кавказские и среднеазиатские государства фактически представляют собой примеры «суперпрезидентских» республик, а то и монархий (если учитывать способ передачи власти). Характерной особенностью формы государственного правления в большинстве стран бывшего СССР (кроме прибалтийских) являются значительные расхождения между юридически закрепленным и фактическим состоянием дел, при этом наблюдается несовпадение классических схем функционирования государственного режима и того, что существует (причем и фактически, и юридически) в вышеуказанных странах. Эти факторы приобрели кардинальное значение во внедрении института конституционной юстиции. На выбор конкретной модели и ее особенностей повлияли: практика и опыт этнически родственных стран, опыт предшествующего государственного строительства (Эстония и скандинавские страны); географическая и этническая объединённость (практически одинаковые институты конституционной юстиции в Таджикистане и Узбекистане); тенденции общеевропейских реформ в плане создания подобного института; копирование реформ в России (перипетии с созданием Конституционного суда Украины); политическая борьба как следствие особенностей государственного режима (Казахстан).

Основой демократических преобразований в подавляющем большинстве стран этой группы (за исключением Туркменистана) стало внедрение государственного механизма, который бы функционировал на принципиально другой основе. В противоположность советской доктрине полновластия советов приоритет отдаётся классическому принципу построения и функционирования правового государства – разделение властей. Одновременно происходило создание всех необходимых элементов государственного механизма для его эффективного функционирования, в т.ч. – конституционной юстиции. История конституционализма не знала таких масштабных преобразований, причем в специфических условиях и за сравнительно небольшой промежуток времени. Только деколонизация Африки в 60–е годы XX столетия и создание на этом континенте независимых государств дало в чем–то похожий пример. Тем не менее, как показало время, тенденции государственного строительства в этих странах (не в последнюю причину из–за особенностей правовой культуры, которая значительно отличалась от европейской) содержали больше отрицательных моментов, чем позитивных. Некоторые из них проявились во время реформ в рассматриваемых странах (фетишизация, девиации правосознания и правокультуры и т.д.). Реформы в странах Восточной Европы значительно отличались и в плане содержательности, и структурно. Итак, новообразованные страны СНГ (меньше это касается прибалтийских стран, поскольку они имели определенный опыт независимого государственного строительства в духе западноевропейских стран) дали уникальный пример такой трансформации, анализ которой имеет незаурядное теоретически–прикладное значение, в особенности в плане оптимизации инсталляции подобного института в только что созданный государственный механизм для избежания или исправления допущенных просчетов.

Осознание цивилизационной ценности правового государства и стремление новообразованных государств организовываться согласно его принципам требовали построения механизма публичной власти, соответствующего принципу разделения властей согласно функциональным критериям, как аналога, действующего в демократиях запада. Разделение властей нашло свое отображение в качестве фундаментального принципа  во всех без исключения конституциях рассматриваемой группы стран. Больше того, констатация этого принципа заходит иногда даже весьма далеко, если законодатель (не без плеоназма) старается раскрыть его содержание, указывая и на взаимодействие властей (Беларусь, Азербайджан, Киргизстан, Казахстан, Молдова), и на сдержки и противовесы (Беларусь, Казахстан).

Определение действительной природы специального органа конституционной юстиции способно решить проблему оптимального размещения такого органа в системе разделения властей. Поскольку сегодня единого концептуального подхода относительно природы этого учреждения не существует, вопрос его местонахождения в разделенной публичной власти отдается на «откуп» национальному законодателю, а он решает этот вопрос согласно внедренной модели конституционной юстиции и вышеприведенных тенденций.

В настоящее время в рассматриваемых странах значительно специфицируются, в границах тенденций государственного строительства, модели конституционной юстиции, внедренные в двух из них: Эстонии и Казахстане. Первая предложила своеобразный, однако достаточно странный симбиоз из американской модели (конституционный контроль, в основном, осуществляет высший судебный орган республики – Государственный суд); французского опыта функционирования конституционной юстиции (действует система органов, в Эстонии – Государственный суд и канцлер юстиции); практики этнородственных стран Скандинавии (например в Швеции действует во многом похожая модель конституционной юстиции); определенного предшествующего опыта собственного государственного строительства (институт канцлера юстиции); и моделей, предложенных некоторыми новообразованными странами (фактически конституционный контроль в Эстонии осуществляет судебная коллегия конституционного надзора в составе Государственного суда, приблизительно такая же система функционирует в (!) Коста–Рике, где конституционный контроль, хотя и осуществляется Конституционным судом, тем не менее это лишь палата Верховного суда этой страны). При всей своеобразности модели конституционной юстиции, которая действует в Эстонии, основное ее звено – Государственный суд является одновременно органом, который осуществляет соответствующую функцию в государственном механизме, а значит – in jure et in status, основной орган конституционной юстиции относится к судебной ветви власти. Структурная законченность эта модель приобретает в связи с функционированием  института канцлера юстиции, среди полномочий которого проверка конституционности актов законодательной, исполнительной власти и органов местного самоуправления с правом представления в Государственный суд признания таких актов недействительными. Смысл существования подобного органа – в чрезвычайной ограниченности органов, которые имеют право инициации процедуры конституционного надзора. Кроме Канцлера юстиции, это могут сделать лишь Президент (в определенных случаях, ст. 107 Конституции) и суды (часть 2 ст. 5 Закона о судопроизводстве в порядке конституционного надзора) [1].

Таким образом, Эстония представляет собой редчайший случай на территории бывшего СССР, когда соответствующая действительности природа органа конституционной юстиции совпадает с местом в системе разделения властей, которая определяется законодателем этой страны. Причина этого одна – модель конституционной юстиции, которая действует в Эстонии, в целом напоминает американскую модель, которая, как отмечалось выше, отличается гармоничностью размещения органа с подобными функциями в системе разделения властей.

Целиком противоположный пример, то есть полной неопределенности места, тем не менее уже специального квазисудебного органа конституционной юстиции, даже на законодательном уровне, дает Казахстан. Не в последнюю очередь такое состояние выясняется несовершенствами институированного принципа разделения властей и абсолютной искусственности создания этого органа, появление которого, как известно, вызвано политической борьбой, а сам он – результат специально сконструированного государственного механизма «под» главу государства (даже появление его связано с нарушением принципов создания подобных органов – указом главы государства, фактически подзаконным актом), последствие существующих политического и государственного режимов и системы сдержек и противовесов в этой стране.

Логика появления этого органа и форма функционирования позволяют сделать вывод о родственности его природы с Конституционным советом Франции или подобными учреждениями, которые возникали в бывших ее колониях (Алжир, Мавритания, Конго). Состав полномочий говорит о смешивании в его природе совещательной ( пп. 2, 3 ст. 72 Конституции) составной, несмотря на то, что статус у него целиком самостоятельный (ст. 1 Указа). Кроме этого, о таком факте говорят некоторые другие его полномочия, такие, как, например, толкование Конституции и т.д. (пп. 1, 4, 5 Конституции). Таким образом, определить природу и место этого органа в государственном механизме, анализируя его статус и полномочия, практически вряд ли представляется возможным. Лишь проведение паралелей с подобными органами, несмотря на определенные его полномочия, разрешают вести речь о нём как об совещательном специальном квазисудебном органе конституционной юстиции. Что же касается Конституции или текущего законодательства, то следует отметить практическое отсутствие норм, которые бы наверное определяли место этого органа и его природу. Лишь ст. 1 Указа говорит о самостоятельности и независимости Конституционного Совета при выполнении им своих полномочий.

Вместе с тем анализ полномочий позволяет определить реальное место этого органа в системе сдержек и противовесов. Пункты 2 и 3 ст. 72 Конституции указывают на то, что с помощью этого органа было значительно усилено «президентскую» власть, так как эти полномочия, безусловно, направлены против законодательной власти. И вдобавок способ формирования этого органа (Председатель – назначается Президентом, его голос решающий) совокупно с полномочием толкования Конституции разрешает говорить о нем как об инструменте влияния главы государства на Конституцию [2].

Таким образом, Казахстан стал родоначальником печальной тенденции непропорционального усиления исполнительной власти за счет законодательной, что при условиях значительной фетишизации демократии приводит к крайне печальным последствиям. Ни о каких сдерживаниях и противовесах в данном случае не может быть речи. Итак, тенденции к авторитаризму в новообразованных демократиях и декоративности демократических учреждений, которые впервые проявились в странах Африки и Латинской Америки [3], стали характерными и в СНГ.

Между этими двумя «полюсами» (Эстония и Казахстан) расположен целый спектр функционирующих действительно или фиктивно специальных судебных органов конституционной юстиции, основанных согласно основным требованиям европейской модели конституционной юстиции к подобным органам.

Относительно определения природы таких органов и их места в механизме осуществления государственной власти, основываясь на актах национального законодательства, которое институируют подобные органы, считается возможным провести определенную их классификацию, учитывая известные удобства которые она дает для изучения и анализа их деятельности.

Первую группу составляют страны, где законодатель однозначно относит специальный орган конституционной юстиции, к судебной ветви власти. «Судебную власть осуществляют Конституционный Суд Азербайджанской Республики...» [4]. Аналогично данный вопрос, вне зависимости от соответствующей действительности природы таких органов, решается в Армении, Грузии, России, Узбекистане.

Принадлежность подобного органа к судебной ветви власти может устанавливаться логически, благодаря его размещению в разделах, которые посвящены судам или правосудию. «Судами Киргизской республики являются Конституционный Суд Киргизской Республики...» (раздел «Суды и Правосудие» Конституции Киргизской республики) [5]. Приблизительно таким же образом институционализируются подобные органы во второй группе стран. Это, кроме Киргизстана, Беларусь, Латвия и Таджикистан. Кстати, Беларусь дала пример трансформации статуса специального органа конституционной юстиции в основном законе: от абсолютно независимого отдельного места, а фактически через размещение норм о Конституционном суде в системе органов государственного контроля и надзора, создавалась отдельная ветвь власти – контрольная, с отнесением ее к судебной ветви власти. Таким образом, концептуальная нерешительность периода создания, но тем не менее абсолютно логическая, учитывая определенные общеевропейские тенденции (опыт Болгарии) и теоретические наработки относительно развития института конституционной юстиции (дискуссии относительно контрольной ветви власти), изменились конформистской позицией, учитывая опыт России, при этом едва ли успешный и показательный [6].

Более сложную аналитическую работу приходится проводить, исследуя законодательство Литвы, Молдовы и Украины, относительно инсталляции специального органа конституционной юстиции в механизм разделенной власти. «Конституционный Суд независим от любой другой публичной власти ...» (п. 2 ст. 134 Конституции Республики Молдова). При этом Конституция признает лишь три ветви власти. Больше ни Конституция, ни соответствующее законодательство не содержат информации относительно размещения этого органа в механизме осуществления публичной власти [7]. Как известно, нормы о Конституционном Суде Украины помещаются в разделах «Правосудие» и «Конституционый Суд Украины». Тем не менее отнесенность этого учреждения к судебной ветви власти возможно лишь условно, соответствующим образом, телеологически интерпретируя ст. 124 Конституции Украины. Статус Конституционного Суда Литвы, вообще установить едва ли возможно, ведь Конституция о нем молчит, а единственное место в Законе, которое намекает, и не более, – название ст. 1: «Конституционный Суд – судебное учреждение» [8]. Тем не менее, судебное учреждение – не суд, а скорее орган, который имеет его признаки. Причем снова-таки неизвестно, к какой из ветвей власти его отнести.

Не имея прямого отношения к исследуемому аспекту темы, тем не менее являясь ярким, хотя и частичным проявлением впечатляющей концептуальной путаницы относительно природы и места специального органа конституционной юстиции, является ситуация с внедрением института конституционной юстиции в субъектах Российской Федерации. Прежде всего, нужно указать следующее, в субъектах федерации не существует единства во взглядах относительно модели конституционной юстиции. Согласно высшим законодательным актам субъектов РФ из 15 предусмотренных ими органов конституционной юстиции в 12 это конституционные суды, в 2 – органы типа комитета конституционного надзора, в 1 – высший суд общей юрисдикции. На уровне краев и областей такая же запутанная ситуация, из 17 – 15 вообще возможно охарактеризовать как специальные органы конституционной юстиции, в 2 действуют суды общей юрисдикции [9]. Непонимание соответствующей действительной сути таких органов в механизме правового государства нередко приводит к ситуации, которая сложилась в свое время в Мордовии, когда Конституционный суд в этой республике был создан для решения конкретного дела, после чего ликвидирован [10]. В этом плане Мордовия превзошла опыт африканских «демократий». В целом же законодатель, как правило, размещает нормы о подобных органах в разделах конституций, где идет речь о судебной власти или судебной системе, целиком следуя в фарватере федерального законодателя. Это дало повод утверждать некоторым исследователям конституционализма, что конституционные и уставные суды субъектов РФ – это судебные органы [11]. Правда неизвестно, как быть с теми из субъектов, где даже на законодательном уровне между соответствующим разделом, который институционализирует этот институт, существует лишь логическая связь (Тыва), а её нередко возможно найти лишь путем глубокой и соответствующей интерпретационной работы. Конституция Республики Саха (Якутия), вообще говорит о Конституционном суде, как высшем государственном органе, который согласно принципу разделения властей (sic!), функционирует самостоятельно (ст. 50) [12]. Как видим, позиция законодателя Республики Саха принципиально и последовательно противоречит любой из существующих или эвентуальных вариантов конституционной юстиции, вместе с традиционным пониманием принципа разделения властей. Старания Б. Эбзеева, примирить соответствующую действительности и искусственно создаваемую законодателем природу специального органа конституционной юстиции [13] нашло свое отображение в Конституции Республики Коми, где Конституционный суд – субъект прямого осуществления государственной власти (ст. 8) [14].

Таким образом, констатируем, определить соответствующую действительности природу и место специального органа конституционной юстиции через ее декларирование и размещение в системе распределения властей законодателями вышеуказанных групп стран едва ли возможно. Поэтому, анализируя реальное состояние функционирования специального органа конституционной юстиции в этих странах, следует остановиться на моментах, которые казалось бы не имеют прямой связи с определением природы и места такого органа. Одним из них является способ формирования таких органов. Именно он совокупно с полномочиями показывает соответствующее действительности место специального органа конституционной юстиции в механизме сдержек и противовесов, а учитывая его, становится возможным определить и его соответствующую действительности природу. Опять-таки существует определенная связь между формой государственного правления и способом формирования этого органа.

Как было показано выше, согласительная процедура является наиболее приемлемой при формировании органа такого типа. Именно она применяется в Латвии, Литве, Узбекистане, Таджикистане и Киргизии. Так в Латвии члены Конституционного Суда утверждаются Сеймом: 3 по предложению не менее чем 10 депутатов Сейма; 2 – Кабинета Министров; 2 – пленума Верховного Суда [15]. Таким образом, в формировании этого органа принимают участие все три ветви власти, за исключением главы государства, что, в принципе, гармонически синхронизируется с формой государственного правления в этой стране. В Киргизии, Узбекистане и Таджикистане подобный орган путем согласительной процедуры формируют лишь две ветви власти – исполнительная и законодательная, причем две последних страны дают пример квотирования мест в специальном органе конституционной юстиции за национальными автономиями [16]. Вообще-то согласительная процедура характерна и для формирования Конституционного суда РФ, тем не менее, учитывая тот факт, что члены этого органа назначаются Советом Федерации по предложению Президента, а первая не является выборным органом, а  формирующимся, причем половина его членов принадлежит к исполнительной ветви власти, есть смысл говорить об односторонней ориентированности этого органа на исполнительную (читай президентскую) ветвь власти [17]. Что это, если не реальные особенности государственного режима и системы баланса властей в способе формирования специального органа конституционной юстиции? В Беларуси, Армении, Молдове, Украине и Грузии состав такого органа формируют ветви власти независимо одна от одной, причем в последних трех равное количество от всех ветвей [18]. Едва ли такой способ формирования, является подтверждением или следствием принципа разделения властей, тем не менее эвентуальные внутренние противостояния в этом органе конструируются, безусловно. Армения дает пример непропорционального квотирования мест за законодательной и исполнительной ветвями власти – соответственно пять и четыре члена Конституционного суда. А Беларусь непропорционального укрепления исполнительной (опять-таки президентской, учитывая особенности государственного режима) ветви власти. Председателя и пять членов Конституционного суда назначает Президент, и шесть – Сенат, верхняя палата парламента. Как видим, белорусы довольно своеобразно понимают паритет между законодательной и исполнительной ветвями власти. Беларусь и частично Россия, показывают как «независимый» орган конституционной юстиции можно сделать дополнительным инструментом в руках главы государства, в том числе для достижения им своих целей. При любых искажениях, искривлениях демократии настоящая власть никогда не бывает явной. Мрачные прогнозы К. Шмидта, кажется, начинают сбываться.

Таким образом, в зависимости от способа формирования специального органа конституционной юстиции:

а) возможна гармоническая его инсталляция в государственный механизм определенной формы государственного правления;

б) непропорциональное усиление любой из ветвей власти.

Оптимальной есть согласительная процедура формирования такого органа, в которой преимущественно принимают участие законодательная и исполнительная ветви власти, хотя для гармоничности процесса не лишней является и судебная.

Кроме этого, процесс фундации института конституционной юстиции в указанных странах позволяет сделать и другие выводы относительно одновременного внедрения государственного механизма основанного на принципах демократии и органа конституционной юстиции.

Прежде всего, эволюционирование от своеобразных форм к стандартным, конформистский подход согласно опыта стран, которые задают «моду» в реформах (опыт Беларуси); и от стандартных к своеобразным – как следствие приспособления государственного режима под традиции управления, особенности правящей элиты, культуры, в том числе правовой, и т.д. (Казахстан). Рядом с эволюцией форм на протяжении 90–х годов возможно было наблюдать и эволюцию содержания представлений о месте специального органа конституционной юстиции в государственном механизме, в особенности относительно подбора полномочий, которые являются значительным фактором влияния. Пример такой эволюции взглядов, которая в целом является следствием концептуальной путаницы и отсутствием четких взглядов на направление реформ, есть Украина. Достаточно сравнить законы относительно «институционализации конституционной юстиции в редакции 1992 и 1996 годов, синхронно с процессом внесения изменений в конституционные акты того периода (Конституция 1978 года с изменениями, Конституционный договор 1995 года), чтобы понять «осторожную нерешительность» украинских реформаторов и законодателя. К этому следует прибавить затянутость процесса создания специального органа конституционной юстиции, при этом аргументы вроде «не было новой конституции, не было что защищать» звучат малоубедительно, поскольку существовал аналогичный и редкий случай – положительный опыт России. Опять-таки конституция это не столько консолидированный, внутренне непротиворечивый акт (к принятию действующей украинской Конституции предшествующая практически перестала отвечать этим требованиям), сколько отношения высшего порядка, которые и должен защищать такой орган.

Другая тенденция берёт свое начало в практике постколониальных стран, которые вводили демократические учреждения наподобие европейских. «Туманное» осознание необходимости демократических преобразований и атрибутивность реформ, когда решающим фактором фундации государственного механизма основанного на принципах демократии была не соответствующая действительности его необходимость, а, например, признание демократическим сообществом, ретуширование процессов, которые лишь выдаются за реформы, довольно часто далёкие от требований органического конституционализма и демократии. Следствием этой тенденции является декоративность института конституционной юстиции, фетишизация работы специального органа конституционной юстиции, разнообразные девиации в его деятельности (политизация), – и, как следствие, девиации в его природе, невозможность фактически занимать присущее ему место в государственном  механизме. При этом даже нормативное отображение данных категорий далеко от идеального, а о поисках концептуально–оптимальных путей инсталляции этого учреждения нечего и говорить. Эксперименты скорее ведутся в плоскости его приспособления к собственным причудливым требованиям, тем не менее, далеким от демократии и правового государства.

Есть смысл говорить об экспериментах: с оптимальным, с точки зрения законодателя, подбором полномочий (Россия, соответственно законы о Конституционном Суде РФ» 1991 и 1994 лет); с подбором модели конституционной юстиции (Казахстан, перманентные дискуссии в Киргизстане); по вопросам компетенции (Конституционный суд Беларуси до 1996 года мог определять конституционность нормативно–правовых актов по собственной инициативе (?!), опять-таки относительно девиаций природы и места такого органа, если этот факт дополнить его участием в процедуре роспуска парламента).

Таким образом, большинству указанных стран не удалось избегнуть досадных ошибок относительно выбора модели конституционной юстиции, типа ее органа и качественной его инсталляции в государственный механизм, который, в свою очередь, приведет (кое–где привело) к изменениям в функционировании этого института.

В конечном итоге, много поставленных в данном исследовании вопросов носят дискуссионный характер, а выбранное направление требует значительных дополнительных и кропотливых исследований. Но в целом вопрос поставлен, причем качественное его решение позволит вывести теорию современного правового государства на качественно новый уровень. А экстремальность некоторых подходов не должна пугать, ведь осторожная сдержанность в исследовании основ конституционализма и конституционного права, низводит эти категории до уровня апологетика власти, что в любом случае неприемлемо, в особенности в период кардинальних преобразований и изменений, на трансформационном пути к демократии.

Слиденко И. Д.,

кандидат юридических наук,

доцент Международного гуманитарного университета,  Украина

Литература

1. Конституция (Основной закон) Эстонской Республики // Ведомости Эстонской Республики. 1992. № 26. Ст. 349; Закон Эстонской Республики «О судопроизводстве в порядке конституционного надзора» // Правовые акты Эстонии. 1993. № 24. Ст. 435; Закон Эстонской Республики «Об организации деятельности Канцлера юстиции»// Правовые акты Эстонии. 1993. № 22. Ст. 436. 

2. Конституция Республики Казахстан // Казахстанская правда. 1995. 8 сентября; Указ Президента Республики Казахстан «О Конституционном Совете Республики Казахстан» // Казахстанская правда. – 1996. – 9 января.

3. Dynamiques et finalites africains des droits.  – P., 1980. – Р. 399.

4. Конституция Азербайджанской Республики // Бакинский рабочий.1995. 5 декабря. 

5. Конституция Кыргызской Республики // Ведомости Жогорку Кенеша. 1993. № 7. Ст. 175; 1996. № 5. Ст. 63. 

6. Конституция Республики Беларусь // Советская Белоруссия. 1996. 27 ноября. Так же в редакции 1994 года. О дискуссии см.: Фадеев В. Конституционный суд: быть или не быть? // Вестник Конституционного Суда Республики Беларусь. 1996. № 1. С. 49–50; Кучинский В. В месте Конституционного Суда Республики Беларусь в системе разделения властей // Там же. С. 92.  

7. Конституция Республики Молдова // Официальный Монитор Республики Молдова. 1994. № 1.

8. Конституция Литовской Республики // Ведомости Верховного Совета и Правительства Литовской Республики. 1992. № 33. Ст. 1014; Закон Литовской Республики «О Конституционном Суде» // Ведомости Литовской Республики. – 1993. № 6. Ст. 120; – № 36. Ст. 751; – 1996. № 35. Ст. 625.

9. Расчеты сделаны: Конституционное правосудие в субъектах Российской Федерации. – М., 1997

10. Закон Республики Мордовия «О внесении изменений в Конституцию (Основной Закон) Республики Мордовия // Советская Мордовия. – 1994. 18 февраля.  

11. Сравнительное конституционное право. М., 1996. – С. 173.  

12. Конституционное правосудие в субъектах Российской Федерации. – М., 1997. – С. 304

13. Вестник Конституционного Суда Российской Федерации. 1995. № 4. С. 35

14. Конституция Республики Коми // Красное знамя. 1994. 10 марта. 

15. Закон Латвийской Республики «О Конституционном суде»// «Латвияс Вестнесис», 1996.  – 14 июня. – № 103. 

16. Конституция Республики Узбекистан // Ведомости Верховного Совета Республики Узбекистан. 1993. №1. Ст. 4; – 1994. № 1. Ст. 5;   Конституция Республики Таджикистан // Ведомости Маджлиси Оли Республики Таджикистан. 1995. – № 22. Ст. 223.

17. Комментарий к Конституции РФ. – М., 1996.         

18. Конституция Республики Армения // Республика Армения. 1995. 21 июля; Конституция Грузии // Ведомости Парламента Грузии. 1995. Ст. 668.




|Становление и деятельность |Правовые основы |Состав |Решения|
|Аппарат |Новости ||Публикации |Фотоархив|
|Контакты |Сcылки|Начало|
|Актуальное событие|